(495) 925-77-13 Благотворительный фонд русское православие ИНСТИТУТ ХРИСТИАНСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Ректор об Институте 2
1. ПАПА И МАМА РАЗВОДЯТСЯ

1. ПАПА И МАМА РАЗВОДЯТСЯ

1.1. Психологический момент развода

Мы хотим понять, как ребенок переживает развод родителей, вернее, как различные дети воспринимают его или какие именно реакции и при каких обстоятельствах являются наиболее вероятными. Что, собственно, должны мы понимать под «переживанием развода» в сравнении с другими подобными переживаниями? Юридический акт развода, конечно, не может иметь этого значения» по той причине, что для ребенка не играет непосредственной роли, женаты его родители официально или состоят в неофициальном браке, который, естественно, не может быть и расторгнут. Но даже, если родители и были женаты, юридический развод играет в семейных отношениях лишь второстепенную роль. Бывает, что проходят месяцы или даже годы между фактическим и официальным разводом. Нередко бывает и так, что после развода родители еще продолжительное время живут вместе. Я знаю одну супружескую пару, которая развелась, когда дочери было девять месяцев. Сегодня девочке восемь лет, а родители живут до сих пор вместе.

Итак, мы приходим к выводу, что развод родителей необходимо дефинировать как «психологический момент развода». Это ставит нас перед фактом, что многим разводам предшествуют долгие конфликты родителей, во время которых они могут не раз на время расставаться.

Такие временные расставания между тем играют роль в жизни каждого ребенка. Отец Ганса находится по несколько месяцев в году в заграничных командировках. Является ли Ганс по этой причине в психологическом смысле «ребенком расторгнутого брака»? Отец Биргит работает ночью. Когда в пять часов вечера бабушка забирает ее из детского сада и приводит домой, отца уже нет дома, он ушел на работу. Утром, когда девочка уходит из дому с мамой, он еще спит. Биргит видит отца только в выходные. Является ли она тоже «ребенком развода»?

Следует обратить внимание, что здесь речь идет о разлуках, причиной которых является жизненная необходимость, а не конфликты родителей. Но такой критерий также недостаточно состоятелен: маленькие дети не понимают этой разницы. Кроме того, часто бывает и так, что подобные рабочие командировки отцов являются (подсознательно), так сказать, «разводами», поскольку они дают возможность как можно меньше времени проводить в семье и максимально перенести свои жизненные интересы в область профессии. Но бывает и наоборот: однажды мать Марио взяла сына, которому было шесть лет, и переехала к подруге, потребовав развода у мужа, после того, как узнала о его супружеской неверности. Ребенку она сказала, что в их квартире ремонт, папа живет сейчас у своей матери, так как квартира подруги слишком мала для них всех. «Ремонтные работы» продолжались многие недели, потом «папа продал квартиру» и поскольку Марио не прекращал спрашивать об отце, ему сказали, что папа работает сейчас в другом городе. Это продолжалось почти два года, пока Марио не увидел, наконец, своего отца и не узнал, что его родители развелись. В какой момент пережил Марио развод? Безусловно, не в момент их переезда к маминой подруге. До тех пор он был в гостях у тети Моники, которая его очень любила. Он гордо рассказывал также своей подружке, что после ремонта у них будет самая прекрасная квартира на свете. (Мама даже обещала, что его комната будет оклеена обоями с картинками из его любимого мультфильма.) Изложенные выше примеры говорят о том, что продолжительность развода также не является критерием переживания развода. Есть дети, которые с нетерпением месяцы и даже годы ожидают возвращения отца или матери. Они печалятся, но тем не менее остаются здоровыми. А есть и такие, которых уже на второй день после развода, словно подменили. Это зависит от того, как ребенок понимает развод: уходит папа (или мама) навсегда или он (она) вернется обратно. Что отличает развод от всех других видов разлуки (за исключением смерти одного из родителей), это окончательность, необратимость или же изменение привычных жизненных обстоятельств. Обычно эта ситуация возникает тогда, когда ребенку сообщают, что «папа и мама разводятся», что «папа (или мама) уезжает навсегда», что «папа (или мама) не будет больше с нами жить» и так далее. Это обстоятельство превращает развод в утрату и такое переживание потери одного из родителей отличает разлуку путем развода или смерти от всех других видов разлук. (Более того, опыт развода и смерти одного из родителей с этой точки зрения имеет так много общего, что нет ни единого критерия, по которому их можно было бы отличить друг от друга. Особенно характерно это для детей до семи-восьми лет, которые еще не понимают, что такое смерть и воспринимают ее как «уйти навсегда».)

Итак, я предлагаю момент осведомления детей о состоявшемся или предстоящем разводе дефинировать как «психологический момент развода». В случаях с маленькими детьми, которые еще не способны понимать, или с детьми, родители которых дают неясные или косвенные объяснения внезапному отсутствию отца или матери, невозможно установить непосредственную связь психологического момента развода с однозначным внешним событием, которым является информация о разводе. Об этом красноречиво говорят примеры пострадавших детей. Девятилетняя Габи до сих пор хорошо помнит, как родители сообщили ей, что они разводятся. Габи было тогда ровно четыре года и она думала, что развод имеет что-то общее со стрижкой волос (в немецком языке «scheiden lassen» — «разводиться» и «Нааге schneiden» — «стричь волосы» звучит очень похоже. Прим. переводчика). То обстоятельство, что папа больше с ними не живет, она никак не могла связать с «разводом». Год спустя, однажды после ссоры с бабушкой, девочка начала плакать и кричать: «Когда папа, наконец, снова переедет к нам?» и получила ответ: «Папа навсегда останется в Л. Ты же знаешь, что твои родители развелись!» Для Габи именно этот день оказался днем развода. Марио, который был матерью неверно информирован (см. выше), примерно через год начал сомневаться в объяснениях матери, ее подруги и бабушки с дедушкой. На протяжении долгих месяцев он думал о том, что делает сейчас его отец за границей, представлял себе экзотические страны, приключения, которые там случаются, и в которых он сам, фантазируя, принимал участие. И он рисовал в своем воображении тот чудесный день, когда папа вернется обратно. Но увиливающие ответы, чувство неловкости или раздражения, с которыми взрослые реагировали на его вопросы, изумляли Марио. Папа не присылал никаких открыток, что он обычно делал раньше, когда куда-нибудь уезжал. На протяжении нескольких недель надежда на возвращение отца сочеталась в его сердце с растущим сомнением, но постепенно становилась слабее и слабее, пока совсем не исчезла. Это и был момент развода для Марио. Внешне выглядело так, что ребенок вдруг перестал спрашивать об отце. Тем удивительнее было для матери, что Марио вдруг, четырнадцать месяцев спустя после фактического развода, «без какой-либо внешней причины» начал вести себя испуганно и агрессивно, как маленький ребенок.

1.2. Видимые и скрытые реакции ребенка на развод

Если в дальнейшем речь пойдет о реакциях на развод, то это не значит, что здесь имеются в виду манифестные изменения. Речь пойдет о тех психических событиях, которые порождены переживанием развода или следуют за этим переживанием. Конечно, такие психические события находят свое выражение в поведении, но взаимосвязь так мало убедительна, что едва ли можно составить представление о психологической картине реакции ребенка на развод, исходя только из его поведения или так называемых симптомов. Конечно, особенности поведения могут являться выражением аффектов, так называемыми реакциями на переживание, но они могут также отражать сложное невротическое событие, которое состоит из конфликтов между частично подсознательными влечениями и специфичными механизмами обороны (СНОСКА: К психоаналитической концепции невротических решений конфликтов ср. экскурс на с. 43 и далее). Но важно и то обстоятельство, что специфические аффекты или психические конфликты ни в коем случае не должны проявляться внешне, поскольку они воспринимаются взрослыми в качестве ненормальностей или «симптомов». Ошибку, которая заключается в том, что тяжесть психической нагрузки «прочитывается» по бросающимся в глаза «симптомам», совершают не только многие исследователи проблемы развода, но также очень часто совершают ее и родители. Петер и Роза, например, принадлежат к той группе обследованных детей, для которых переживание развода лежит в прошлом. Они жили вместе со своей матерью и ее вторым мужем, который между прочим очень их любил. Петер постоянно огорчал свою мать из-за неспособности сосредотачиваться на занятиях в школе и неуверенности в себе. Роза, моложе брата на три года, была в школе любимой ученицей и обращала на себя внимание своим чувством коллективизма, способностью придти на помощь и изобретательностью. Однако обследование показало, что оба подростка все еще,' как и прежде, тоскуют по потерянному отцу и до сих пор переживают массивную агрессивность по отношению к матери, которая, в подсознательных фантазиях детей, вынудила отца уйти из дому. Но эта агрессивность оказалась похороненной под внешне особенно добрым и вполне бесконфликтным отношением детей к матери. Вытеснение агрессивности у Петера нашло свое выражение в интеллектуальной области, выразилось в страхе перед (духовным) «насилием». По той причине, что он идентифицировал себя больше с матерью, чем с отчимом, его чувство мужской идентификации было шатким и от этого усиливалась его пассивность. Агрессивные импульсы, из-за уколов совести, направлял он больше против себя самого и под влиянием (нормальных ) переживаний переходного возраста все чаще впадал в депрессивные настроения. Роза, в отличие от брата, побеждала свою агрессивность путем так называемого образования реакций, уходя из конфликтов, проявляя себя по отношению к другим предельно готовой к помощи, вплоть до самопожертвования. Также и Розе давалась ее чрезмерная приспособленность к обстоятельствам ценой больших душевных потерь, которые в последние месяцы заявляли о себе частыми приступами мигрени. Мать была вначале просто поражена, когда я поделился с нею результатами моего обследования, которые говорили о том, что проблемы Розы и Петера связаны с их переживаниями

Экскурс

ПСИХОАНАЛИЗ, ПСИХИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ И НЕВРОТИЧЕСКИЙ СИМПТОМ

«Классическое» психоаналитическое лечение состоит из трех-четырех бесед еженедельно на протяжении нескольких лет. От пациентов («анализантов») не требуется ничего, кроме как соблюдать основное правило: просто рассказывать первое, что им приходит в голову в настоящий момент по поводу своих спонтанных мыслей и чувств и притом независимо от того, кажется ли это им важным или неважным, подходящим или неподходящим, приятно ли это или стыдно (например, если чувства или мысли направлены против персоны аналитика). Вскоре выясняется, что это основное правило требует от анали-занта жертвы, которая тяжелее денежных затрат и затрат времени, а именно: постепенного отказа от привычного и хорошо знакомого представления о себе. Кто подвергается психоанализу, тот должен узнать, что отношение к любимым людям также связано с заметным чувством ненависти, что за отказом от определенной персоны, может быть, обнаружится разочарованное обожание, что люди, вызывающие восхищение, могут являться источником зависти и ревности, что руководимое альтруизмом действие удовлетворяет также часть собственного тщеславия, что страх может соответствовать страстному желанию и опасениям по поводу того, что это желание может исполниться, что под внешним самоуверенным и доминантным поведением между тем скрывается большая неуверенность в себе, что почитаемые и любимые «чистой» любовью люди, такие, как родители, дети, однополые персоны могут быть предметом чувственно возбудимых фантазий и т.д.; что могут обнаружиться такие желания и склонности, о которых он понятия не имел, да и сейчас ничего знать не хочет. Это не означает, что первоначальное представление анализанта о себе, своих отношениях и о других людях было «фальшивым», только «кажущимся», в то время как психоанализ вскрывает «настоящее». Узнавание до сих пор остававшихся подсознательными побуждений, чувств и мыслей показывает, что душевные процессы являются в большей степени противоречивыми, «амбивалентными», что я люблю и ненавижу, что я хочу подчиниться и подчинять других, быть большим и маленьким, мужчиной и женщиной, помогать другим и не забывать себя, я прощаю и желаю мести и т.д.

Итак, нам известны противоречия собственной персоны. Едва ли существует душевное побуждение, которое не порождало бы противоречия: мне хочется утром поспать, но мне не хочется потерять работу; мне хочется доставить радость ребенку, пойти с ним в кукольный театр, но мне также хотелось бы спокойно почитать книжку; я могу себе представить, как это было бы чудесно, иметь собственный дом, но мне страшно подумать, сколько в нем будет работы; я бы с радостью съел этот вкусный шницель, но мне хотелось бы все же похудеть... Это маленькие и большие конфликты наших будней, с которыми мы можем уживаться, поскольку мы оцениваем желания и мысли по их важности, некоторые отклоняем и принимаем решения по поводу приоритета.

Но существуют определенные ситуации и определенные виды конфликтов, которые превышают нашу склонность к разумному их разрешению. И именно тогда, когда речь идет о том, чтобы отказаться от душевного побуждения, так как в ином случае нам грозит большая опасность, но в то же время выясняется, что данная персона не способна на такой отказ. Подобные конфликтные ситуации создаются, постоянно повторяясь, преимущественно в раннем детстве. Поскольку жизнь маленького ребенка отмечена двумя особенностями: непременной зависимостью от присутствия и любви родителей (или заменяющих их персон), с одной стороны, и непременностью своих желаний и побуждений, «влеко-мостью» ими, с другой. (Фактическая и эмоциональная) зависимость требует, чтобы ребенок оберегал расположение родителей к себе, подчиняясь их ожиданиям и требованиям — при этом не так много зависит от того, что «в действительности» родители требуют от ребенка, сколько от того, что думает ребенок по этому поводу. Если же он этого не делает, то вынужден опасаться власти больших, потери их любви или вообще их исчезновения. Этому противостоит власть жизни детских влечений, которые стремятся к удовлетворению и удовольствию и не терпят отлагательства. В подобных обстоятельствах легко может случиться так, что ребенок попадет в душевные конфликты, которые для него — не как названные выше будничные конфликты, — не просто неприятны или, может быть, вызывают чувство стыда, а кажутся в высокой степени опасными. Если маленький мальчик или маленькая девочка попадают во власть своих чувственных побуждений, любовных желаний, «нарцисстических» потребностей (признания и ценности) или агрессивных импульсов и фантазий и не видит возможности удовлетворить эти потребности, не страшась оказаться наказанным, покинутым или уничтоженным, то дело доходит до своего рода душевной реакции побега от собственных влечений, чувств и(или) фантазий: они «вытесняются», становятся подсознательными. Ребенок, который, например, вытеснил свои агрессивные желания по отношению к матери, не нуждается больше в отказе от их удовлетворения, поскольку он их больше вообще не испытывает. Но таким образом конфликт, как таковой, оказывается вытесненным в подсознание.

Вытеснение, однако, не устранило раз и навсегда конфликтных психических составных. Отслоения от сознательного оставляют им свою силу, что ведет к тому, что они снова стремятся в обновленное сознательное, чтобы в конце концов все же добиться удовлетворения. Для того чтобы вытеснение не слишком подвергалось опасности, что послужило бы восстановлению страха, дело приходит к измененной, искаженной форме выражения, которая в состоянии исполнить добрую часть удовлетворения также конфликтных стремлений, тем не менее без не-пременности возбуждения первоначальных страхов. Классическими примерами этого вида «конфликтной обороны» являются: перенос возбуждающих страх агрессий с любимой персоны на другую, безобидную, или перенос страхов на другой объект, против которого есть возможность лучше защититься, чем против (в то же время и любимых, и необходимых) матери или отца; обращение желания в его противоположность (презрение, отвращение); отрицание фактов (как в случае Фрау Б. с. 000 и далее); расслоение картины, которую создает ребенок по поводу определенной персоны, в «только добрые» ее части (перед которыми нет необходимости испытывать страх) и в «совсем злые» (которые позволяют быть агрессивным), причем «продукты расслоения» время от времени сменяют друг друга или их части переносятся на других персон (благодаря чему создаются представления только о добрых и только злых людях); проекция собственных возбуждений на другую персону и многое другое. Результатом этих (естественно, подсознательных) превращений первоначальных стремлений — психоанализ говорит в этом случае о механизмах обороны — или взаимосвязи различных оборонительных процессов являются невротические симптомы: принудительно внедряющиеся и возвращающиеся виды восприятия и поведения, состояние чувств и желаний. Их едва ли можно изменить путем волевых усилий, поскольку сами по себе они исполняют важную психическую функцию. Они являются в известной степени образованиями компромиссов между противоположными психическими тенденциями, чья прямая неприкрытая репрезентация для ребенка чересчур угрожающа. В виде же симптомов становится возможным (СНОСКА: Психоаналитическое лечение занимается поиском этих подсознательных, вытесненных частей личности и предохраняющих невротическое равновесие механизмов обороны, чтобы предоставить их (снова) в распоряжение сознательного «Я» взрослого. Для взрослых, однако, конфликты потеряли добрую часть своей опасности или у них есть возможность преодолеть их иным путем, а не посредством подсознательной обороны. Если это удается, то симптомы теряют свою функцию (отражение страха) и могут спокойно исчезнуть) частичное исполнение изначального стремления к удовлетворению в довольно бесстрашных формах. Однажды вытесненное, отраженное душевное побуждение в бблыпей степени остается табуизированным также и по прошествии детства, т.е. на всю жизнь. Поскольку подсознательные части личности не развиваются вместе с сознательным «Я», то, таким образом, каждый человек носит в себе часть слабого, зависимого, влекомого и боязливого ребенка, каким он когда-то был. Проще говоря, все невротические страдания взрослых, идет ли речь об иррациональных страхах, сексуальных проблемах, «невротических» (истерических) физических жалобах или о депрессиях, внутренних принуждениях, проблемах самооценки и др., являются «анахронизмом», результатом несоответствия между нашими сознательными «взрослыми» и нашими подсознательными, «инфантильными» переживаниями, чувствами и желаниями и поэтому их следует рассматривать как наследие устрашающих психических конфликтов детства: развода и его последствий, поскольку сама она всегда была убеждена в том, что дети никогда по-настоящему не страдали из-за разлуки с отцом. И мать рассказала, как дети, которым было тогда семь и четыре года «внешне» реагировали на ее сообщение о разводе. Петер высказался по этому поводу: «Наверное, так и лучше, по крайней мере, дома будет поменьше скандалов!», а Роза спросила только: «Я должна буду пойти в другой детский сад?» Дети в дальнейшем «не проявляли ничего необычного в их поведении, — рассказывала мать, — они были спокойны и уравновешены, из чего я сделала вывод, что исчезновение напряженных отношений между моим мужем и мною благоприятно повлияло на детей».

Фрау Р.искала нашего совета в отношении ее двенадцатилетней дочери Моники. Десять дней назад отец внезапно покинул жену и двоих детей для того, чтобы начать новую жизнь в Австралии. С тех пор Моника не разговаривает с матерью, не может спать, не может сосредоточиться на занятиях, с нею ежедневно случаются приступы рыданий. Когда я спросил о втором ребенке, мать ответила: «С Робертом все в порядке. Он не кажется так глубоко задетым». В ходе дальнейшего обследования обоих детей выяснилось, что для Роберта уход отца из семьи сыграл роль еще большей катастрофы, чем для его сестры. Не считая крайних ситуаций, когда дети избиваются отцом и семейная жизнь состоит из страха и ужаса, убеждение родителей и их надежда на то, что развод не принесет детям особенных переживаний, просто удивительны. Можно ли, обладая здравым человеческим смыслом и минимальным психологическим чутьем, вообще представить себе, что такое событие, как развод родителей, не доставит детям «никаких» или «никаких серьезных» переживаний?

1.3. Печаль, гнев, чувство вины и страх

Надо только представить, что мы будем чувствовать, если нас внезапно покинет человек, которого мы любим больше всех на свете. И к тому же, без предупреждения. Но многие родители не понимают, что отец, который покидает супружескую квартиру, покидает не только жену, но и детей, и что дети таким образом переживают не просто развод родителей, а также и свой собственный развод с отцом (или матерью). Следует также понять, что дети вообще не подготовлены к тому, что их отношения к обоим родителям, оказывается, зависят от чего-то другого, а не только от обоюдной любви между родителями и детьми. Иногда дети, может быть, и понимают, что мама и папа часто ругаются, может быть, даже то, что они больше не любят друг друга. «Но почему он уходит от меня? — спрашивает девятилетняя Лора. — Папа может жить в другой комнате. У него же есть я!» Если мать говорит ребенку, что папа переезжает в другое место, то она знает, что отец делает это из-за нее, может быть, даже инициатива исходила от нее самой. Лора же воспринимает это так, что отец покидает ее, Лору. К печали по поводу потери отца примешивается боль от сознания, что сама она не очень важна и недостаточно любима, чтобы суметь удержать отца дома, несмотря на его ссоры с матерью.

Это сознание своей второстепенности в любовной жизни разводящегося родителя, своей беспомощности как-то помешать разводу приводит печаль к ярости. Ярость ребенка может быть направлена на обоих родителей, когда у него появляется чувство, что родителям важнее их собственные запросы и потребности, чем его, ребенка, что они причиняют ему эту боль, хотя всегда утверждали, что для них нет на свете ничего дороже ребенка, что они, которые всегда играли роль хранителей порядка и долга, вдруг забыли о своем родительском долге и так далее. В других случаях ярость обращается вначале на одного из родителей, на которого ребенок возлагает вину за развод в то время, как со вторым он себя идентифицирует. Анне семь лет, ее сестре Лауре — шесть. Обследование показало, что Лаура не может простить своему отцу то, что он оставил семью из-за другой женщины. Анна же, напротив, идентифицирует себя больше с отцом и направляет всю свою злость и разочарование против матери, которой она бросает упреки, что та, дескать, выжила из дому отца и таким образом отняла его у дочери. На примере двух сестер мы можем видеть, что обвинения детей далеко не зависят от того, на ком из родителей в действительности лежит вина за развод (стоит ли говорить о том, что установление вины во многих случаях просто не представляется возможным и, с точек зрения обоих родителей, выглядит по-разному. В случае Анны и Лауры — это мать потребовала развода, вопреки воле отца. С ее точки зрения, разумеется, вина лежала на муже, которого она уличила в связи с другой женщиной). Что же касается восприятия детей, то их обвинения (частично подсознательно) больше связаны с тем значением, которое приобретает для них развод, с их отношением к объекту (СНОСКА: К понятию «объектоотношение» ср. экскурс на с. 97) и предпочитаемыми механизмами обороны против конфликтов, чем с реальным положением вещей.

Ярость по отношению к обоим родителям и ярость только к одному из них, которого ребенок считает персонально виноватым, ни в коем случае не являются взаимоисключающими. Во-первых, агрессии — это влечения, которые могут менять свой объект, так что иногда можно наблюдать, что ребенок ненавидит поочередно то отца, то мать, а то и обоих одновременно за причиненное ему зло. Во-вторых, есть основания считать, что наряду с сознательными аффектами существуют также подсознательные позиции чувств. Так, проективные тесты показали, что и Анна, которая направила свою ярость в основном против матери, тяжело переживает свое отношение к отцу, подсознательно приписывая тому предательство любви. (Об этих положениях пойдет еще речь в последующих главах.)

Хочется поподробнее затронуть один особенный вид обвинений, а именно, обвинение по поводу развода, которое дети предъявляют к самим себе. Да, часто бывает так, что добрая часть тех обвинений, которые дети предъявляют к родителям или к одному из них, является только защитой от чувства собственной вины. (Обвинить другого с тем, чтобы освободить себя от чувства вины — это в конце концов относится к «душевному репертуару» многих людей.) Но как приходят дети к тому, чтобы, являясь, собственно, жертвами, и ни в коем случае не «преступниками», приписывать вину в разрушении семьи самим себе?

При ближайшем рассмотрении можно видеть, что речь пойдет не о таком уж необычным феномене, как это кажется первоначально, а о том, что обстоятельства большинства разводов именно из-за детей приводят к переживаниям, в большой степени содержащим в себе чувство вины. Мы уже говорили, что многие, и прежде всего маленькие дети, часто бывают застигнуты разводом врасплох и вдруг начинают понимать, что отношения и конфликты родителей имеют для тех гораздо большее значение, чем их отношение к ребенку. Это является большой неожиданностью для эгоцентризма ребенка, для его представления о том, что именно он является центром мироздания. И хотя у ребенка на третьем-четвертом году жизни уже появляется представление о том, что у родителей, наряду с их отношением к нему, существуют еще и собственные взаимоотношения (СНОСКА: Этим ознакомлением начинается «эдипова фаза». Ср. также гл. 6), он еще долгое время различными путями сохраняет иллюзию, что именно он является важнейшим любовным партнером родителей. Если в ребенке достаточно сильно это убеждение, то он понимает развод как провал своих собственных отношений с покинувшим семью родителем и воспринимает себя любовным партнером, потерпевшим неудачу. В общем-то и нам, взрослым, знакомо это чувство, если мы оказываемся покинутыми любимым человеком: может быть, я слишком мало ему (ей) дала (дал)? Что я сделала (сделал) не так? Может быть я недостаточно привлекательна (привлекателен) ? Я его (ее) разочаровала (разочаровал) ? И так далее.

Подобные ощущения вины объясняют также потерю чувства собственной полноценности, которая сопровождается чувством покинутости, что можно наблюдать почти у всех детей после развода родителей. Эти фантазии вины во многих случаях усиливаются воспоминанием о том, что значительная часть ссор между родителями затрагивала вопросы воспитания, а значит, вращалась вокруг ребенка. Так начинает он воспринимать себя в качестве реальной причины конфликта.

Для ребенка это является достаточным основанием, чтобы приписывать себе частичную вину в разводе родителей. К тому же часто бывает так, что многие дети пытаются играть роль примирителей в конфликтах между отцом и матерью. Развод является доказательством крушения этих попыток. С уходом одного из родителей превращаются также в реальность архаические страхи перед разлукой и потерей любви.

Эти страхи сопровождают в той или иной степени все инстинктивные конфликты подростков и являются двигателем культурной приспособляемости. Вследствие этого развод представляется многим детям наказанием, расплатой за плохое поведение, за недостаточные успехи, за, собственно, запретные мысли.

Среди этих запретных мыслей особенную роль играют агрессивные фантазии. Между людьми не существует любовных отношений, которые не были бы амбивалентными, т.е. в которых не было бы агрессивного компонента, что делает любовь и сильной, и ранимой. Чем моложе дети, тем более склонны они считать, что запреты, заповеди и лишения, исходящие от родителей, являются только знаком недостаточной любви с их стороны, что в свою очередь порождает страх и ярость. То, что ребенок, который чувствует себя задетым, раненым, в высшей точке своего гнева не хочет видеть отца или мать, желает, чтобы они исчезли, умерли (что для маленьких детей одно и то же), является нормальным феноменом. Такие приступы агрессии, естественно, быстро проходят и потребность в любви снова возвращается, как и сама любовь. Но остается страх, что злые желания могут превратиться в явь и (или) привести к расплате. В нормальной жизни все же ребенок вскоре находит доказательства необоснованности подобных страхов: мама и папа остаются вполне досягаемыми, они живы, выглядят непострадавшими от его гнева. Это чрезвычайно важный опыт, на котором ребенок учится делать различие между фантазиями и реальностью и преодолевать фантазии о собственном всемогуществе. Дело не приходит к расплате, которой он так опасался, в худшем случае она ограничивается только фантазиями, где уничтожительные желания и страхи перед наказанием образуют материал для выдумок о тиграх, разрывающих жертву, ведьмах, духах. Что же происходит, если маленькие дети во время обострения конфликтов объектоотношений вдруг оказываются застигнутыми врасплох известием об уходе одного из родителей? Это выглядит так, как если бы мимолетное желание, чтобы отец исчез, вдруг стало реальностью или в случае, когда агрессивность была направлена против матери, что мать наказывает ребенка за его злость тем, что разлучает его с отцом.

Развитие чувства вины за развод родителей является в действительности скорее правилом, чем исключением, о чем уже не раз упоминали другие авторы в своих работах (СНОСКА: Burgner, 1985; Kalter/Plunkett, 1984; Leahy, 1984; Wallerstein/Kelly, 1980; Wille, 1985). Валлерштейн и Келли (1980) считают, что подобные явления встречаются в 30 — 50% случаев. По моим наблюдениям, этот процент как у маленьких детей, так и у старших, намного выше. Чувство вины порождает страх, страх перед расплатой и страх перед силой собственной власти. Но даже те дети, которые не чувствуют себя соучастниками в причинах развода, испытывают тем не менее тяжелое беспокойство. Каждое радикальное изменение в жизненных отношениях несет в себе угрозу и главным образом ребенок чувствует, что он не имеет ни малейшего влияния на надвигающиеся обстоятельства. К тому же появляются вопросы: «Буду ли я папу (маму) еще видеть?», «Где мы будем жить и где он?'', «Как я смогу найти папу (маму), если я еще не могу один ездить на трамвае?», «Кто будет зарабатывать деньги, чтобы мы могли купить еду?», «Что будет с моими друзьями, если мы должны будем переехать в другой район или в другой город?», «Кто позаботится о моем хомячке, можно ли мне будет взять его с собой?», «Что я скажу в детском саду, если папа (мама) не будет меня больше забирать?» И много-много других волнующих вопросов. Только тот, кто не знает детской души, только тот, кто изгнал из своей сознательной душевной жизни ребенка, которым он сам когда-то был, будет смеяться над этими заботами. Это те тяжелые проблемы, которые могут отнять у ребенка покой и сон. Таким образом, они великолепно годятся для рационализации глубоких бессознательных страхов, из которых они оттягивают дополнительную психическую энергию и вызывают у детей «истерическую» пугливость. Наряду с упомянутыми фантазиями по поводу расплаты к этим глубоким страхам относится и страх подавляющего большинства всех детей разведенных браков — после отца потерять также и мать (или наоборот). Страх, который испытывают дети совершенно сознательно, базируется в первую очередь на — шокирующем — открытии о преходящем характере любви. «Мама и папа не понимают друг друга, много ругаются и не любят больше друг друга, как любили прежде...», — так или примерно так объясняет большинство родителей детям причины развода. Ничего нет проще, чем представить себе ответ ребенка: «Если мама не любит больше папу и уходит от него (или отсылает его прочь), кто знает, может быть завтра или послезавтра она точно так же не будет любить меня и точно так же уйдет от меня (или отошлет прочь от себя)». И он должен думать о том, что между ним и мамой тоже часто бывают ссоры, а именно ссоры, вероятно, и привели родителей к тому, что они больше друг друга не любят. Эти раздумья, будь они сознательны или подсознательны, часто являются причиной, так сказать, «позитивных» изменений поведения ребенка после развода, когда он стремится избегать конфликтов, свои запросы и свою агрессивность отодвигает на задний план, чтобы уменьшить опасность оказаться покинутым. Вспомним, к примеру о Петере и Розе.

У одного ребенка может преобладать печаль, у другого она перекрывается гневом, третий, может быть, мучает себя укорами совести, в то время как четвертый от панического страха, что он может потерять также и мать, даже не думает о том, чтобы печалиться или злиться из-за ухода отца. Эмоции могут выражаться у каждого индивидуума по-разному - печаль, болезненные ощущения, ярость, вина и страх - все это как типичные, так и нормальные реакции ребенка на развод родителей. И это не просто вероятные Реакции, которых, может быть, следует ожидать, а ребенок должен реагировать в одной из этих форм, если он в принципе психически здоров и в свое время развил в себе ладбидинозно окрашенное отношение к ушедшему родителю. Конечно, может быть и такое, что проявление каких бы то над было реакций остается скрытым от окружающих и даже от родителей. О подробностях этого феномена мы узнаем в дальнейшем.

Дети, которые любят своих родителей - пусть это чувство даже в высокой степени амбивалентно - всегда реагируют на развод, потому что он является настолько решающим событием в жизни, что никакой любящий человек не сможет остаться равнодушным. Но описанные выше чувства относятся к душевному набору каждого ребенка, они представляют собой не только душевное потрясение, но одновременно и средство борьбы с этим потрясением за восстановление душевного равновесия. Упомянутые душевные реакции, с одной стороны, показывают большое душевное страдание, но, с другой - в этой форме они не представляют со>бой угрозы существованию. Печаль помогает ребенку примириться с пережитой потерей и печаль - за исключением депрессий - позволяет себя утешить. Грустный ребенок вызывает у окружающих потребность сделать для него что-то доброе, грусть позволяет себя утешить и в конце концов она уходит, если ребенок вновь убеждается в том, что он по-прежнему очень много значит для мамы и для папы. Ярость - это аффект, который вступает в силу только тогда, когда бывает пережито очень большое разочарование, разочарованным же можно себя чувствовать только в отношении персоны, от которой ожидаешь чего-то приятного, удовлетворения и любви. Ярость имеет также значение борьбы против «злой» части объекта или самого /^ объекта с тем, чтобы восстановить «хорошие» отношения с объектом. Она содержит также шанс — если не гарантию — «катарсиса», т.е. просветления, очищения. К тому же она является для окружающих, при условии, что они не чувствуют себя в опасности по причине детской агрессивности, также сигналом к тому, чтобы помочь ребенку в восстановлении веры в премущество любви. Если родители дадут себе труд и предметно объяснят ребенку причины развода, если при этом станет ясно, что они не хотят причинить ребенку зла, а наоборот, хотят все сделать, чтобы ему помочь, это даст возможность ребенку со временем преодолеть большую часть его чувства вины. Во власти родителей находится также возможность помочь ребенку преодолеть его страхи уже тем, что они примут их вполне серьезно и серьезно их обсудят. В конце концов время поможет ребенку понять, что развод хотя и заставил мир пошатнуться, но не опрокинул его.

1.4. Для Манфреда и Катарины наступил «конец света»

Есть дети, у которых известие о том, что один из родителей не будет больше жить вместе с ними, вызывает психические реакции, далеко выходящие за рамки описанных чувств печали, ярости, вины, страха.

Манфреду шесть с половиной лет. Мальчики в этом возрасте обычно идентифицируют себя с отцами. Психоаналитическое понятие идентификации означает гораздо больше, чем просто взятие другого человека в качестве примера для подражания. Идентифицировать себя с другим означает частично быть с ним сросшимся, подсознательно фантазировать: что ты действительно этот другой, жить «через» него и переживать, как он. Идентификация выражается в чувстве «мы», которое принимается в себя. Путем идентификации я присваиваю себе часть объекта, с которым я себя идентифицирую. (Идентификации являются также важными стимулами детской социализации и имеют огромное значение для развития личности, на них опирается большинство рекомендаций, которые играют большую роль в педагогической практике.) Итак, Манфред относился к тем мальчикам, которые особенно сильно идентифицируют себя со своими отцами. Для него отец был живым воплощением всего того, что придает жизни смысл: он был обладателем роста, силы, власти, разума и любви к матери в сочетании с восхищением ею. Отец обладал всем тем, в чем он сам так мучительно нуждался. Только благодаря идентификации с отцом ему удавалось не падать духом по поводу своей слабости и маленького роста и преодолевать страх перед теми, кто был старше и сильнее его. Отец гарантировал мальчику также необходимое эмоциональное прикрытие в отношении матери, что позволяло тому хотя бы частично чувствовать себя защищенным от ее строгости. Идентификация давала ему возможность сосуществовать с болезненным сознанием, что мать обращается с ним как с маленьким ребенком и доминирует над ним, и все же сохранять свою мужественность. Такие сильные идентификации не обязательно результат внешне особенно близких отношений. Отец Манфреда был художником и очень часто отсутствовал по нескольку дней или недель. И, как раз наоборот, из-за частой недосягаемости отца, чувство идентификации сильно возрастало, что обычно является — подсознательно — путем к тому, чтобы любимого человека всегда иметь при себе, вернее, в себе, даже тогда, когда его нет рядом (СНОСКА: Конечно, мера действительного присутствия или отсутствия объекта не остается без влияния на характер идентификации. Ср. замечания об идеализации и пренебрежении, с. 311.)

Когда Манфред узнал, что отец не вернется больше домой из своей последней поездуди, он потерял не просто любимого человека. Жить дальше без отца означало для Манфреда потерять самого себя. Отец в известном смысле забрал с собой хорошие и сильные части личности Манфреда. Осталось маленькое существо, обижаемое и дразнимое во дворе и в школе и чувствующее себя в полной зависимости от чересчур заботливой матери. Потеря отца означала для Манфреда также потерио будущего, а именно, в его становлении мужчиной, поскольку у него отняли возможность уже сейчас, путем идентификации с отцом, таковым себя ощущать. Развод кастрировал Манфреда и таким образом сделал действительностью эдиповы и предэдиповы опасения. В этих обстоятельствах печаль превращается в растерянность, чувство вины обращается к фантазии о самоуничтожении и на место стража вступает чувство поражения.

Но не только разлука с однополым родителем может переживаться ребенком! так драматично. Катарине было неполных пять лет, когда ее родители разошлись. Она находилась в высшей точке своей эдиповой любви и была нежно предана отцу, который воплощал для нее сияющего сказочного принца. Отец был врач и для Катарины было самой собой разумеющемся, что она со временем тоже станет врачом или медсестрой, чтобы ассистировать отцу. Уже сейчас это были счастливейшие моменты, когда она бралась за ручку двери его кабинета и ей разрешалось принести ему картотеку. Ее любимейшей игрой была кукольная семья. При этом кукольный отец был ее отцом, она сама была матерью, они вместе заботились о детях.

Любовь Катарины пользовалась взаимностью. Отец с момента ее рождения принимал участие в уходе за нею. Их отношения стали еще белее близкими на третьем году жизни Катарины, когда у нее появился маленький братик Филипп и отец переживал потерю близости матери. К этому примешивалось и то, что латентная напряженность между родителями порой находила выход в открытых ссорах, которые тоже обременяли ребенка. Мать все больше отдавала себя младенцу, что еще сильнее сближало отца и дочь.

С разводом Катарина потеряла свой первичный любовный объект. Но это еще не все. Близкие отношения с отцом помогали ей удерживать в рамках свою ревность к брату и не видеть угрозы для себя в том, что мать сконцентрировалась на любви к Филиппу. Отец для нее заменил также и мать, что после его ухода из семьи вызвало в девочке чувство одиночества. Поскольку во время ссор родителей она внутренне всегда становилась на сторону отца, теперь она стала бояться матери, что отнимало у малышки надежду вновь завоевать ее любовь и быть в состоянии конкурировать с братом. Отца она начала также страстно ненавидеть за причиненную ей боль, как страстно перед этим его любила. Отец переехал к своей подруге, мать любит Филиппа, Катарина чувствовала себя все более и более одинокой. Развод отнял также у Катарины часть ее личности, а именно, чувство защищенности, чувство, что она любима и веру в собственную способность любить. А любить и быть любимым — это для ребенка условие существования. Катарина же, на ее взгляд, потеряла способность к любви.

Манфред и Катарина были так поражены разводом, что не могли на него реагировать ни печалью, ни яростью. Они были непосредственно травмированы им (СНОСКА: Лапланш и Понталис характеризуют психическую травму как «событие в жизни субъекта, которое дефинируется по степени его интенсивности, а именно, несостоятельность субъекта вызывает в его психической организации потрясение с длительным патогенным воздействием. Проще говоря, если травма характеризуется таким наплывом возбуждения, который является чрезмерным по сравнению с толерантностью субъекта и его способностью это возбуждение психически преодолеть и переработать (1967, с. 513). Намного острее характеризует травму Анна Фрейд. Она пишет: «Прежде, чем я назову событие травматическим, я спрошу себя, считаю ли я, что данное событие явилось поворотным в жизни пострадавшего, что оно направило развитие ее в другую сторону и оказало патогенное влияние. Или я имею в виду травму в ее собственном значении слова, т.е. внутреннюю катастрофу, разрушение личности на основе наплыва возбуждения, которое вывело из строя функции «Я» и его способность к восприятию» (1967, с. 1843). Между тем в названии книги («Между травмой и надеждой») понятие «травма» я употребляю в еще более общем смысле слова, чем Лапланш и Понталис — в разговорном смысле, обозначающем событие, ведущее к коренным изменениям с патогенными последствиями; говоря о непосредственно травматических реакциях на развод, о посттравматической обороне, в тексте я опираюсь на более строгую характеристику, выдвинутую Анной Фрейд. Я понимаю формулировку: «вывести из строя «Я» и функции «Я» не в смысле полного уничтожения «Я» (да и возможно ли такое?), а считаю теоретически обоснованным говорить о травме, когда разрушается уже актуальная психическая организация субъекта и его «Я», то ли развивается негативно, то ли регрессирует. Далее, несмотря на то, что я в основном придерживаюсь мнения Анны Фрейд, что понятие «травма» должно ограничиться событием, но тем не менее считаю также уместным характеризовать послеразводный кризис как травматическое «событие», хотя здесь речь идет о процессе, который растягивается порой на месяцы: после-разводный кризис в контексте истории жизни ребенка является пришедшим извне ударом судьбы, исключением из правил существования и располагается между разводом и периодом (посттравматической) обороны; эффект этого кризиса сильно приближается к непосредственно травматическому реагированию и границы между тем и другим обозначаются нечетко»), чувствовали себя сраженными, беззащитными и беспомощными, так чувствует себя голодный младенец, который просыпается один в своей кроватке и на его крик никто не приходит, чтобы покормить или, как минимум, его утешить. Но это еще не вся проблема. В отличие от простого испуга, который тоже следует понимать как неожиданное поражение, в этом случае психическое равновесие, существовавшее перед совершившимся (внутренним и (или) внешним) событием, у травмированных людей не восстанавливается само по себе. Травма оставляет после себя глубокие раны. Я попробовал показать, как повлияли переживания развода на личность Манфреда и Катарины. Оба они больше не те дети, которыми когда-то были.

Конечно, Манфред и Катарина тоже реагируют на происшедшее. Но они реагируют не на обстоятельства и события, а на чувства, на пугающие фантазии, которые пробуждают к жизни эти события. Другими словами, то, что происходит с Манфредом, надо понимать не как реакцию на отсутствие отца, а на — субъективно — состоявшуюся кастрацию и угрозу поглощения матерью35 по причине своей собственной беспомощности. Жизнь изменилась для него в страшную сторону. Отовсюду грозит опасность. Главное для него сейчас — скрыть свою беззащитность, компенсировать ее или постоянно сопротивляться. Он воюет против одноклассников, причиняет им серьезные ранения, кичливым образом отказывается выполнять требования учительницы, мать он то просто не замечает, то обращается с ней как с Ужасным чудовищем, в приступах ярости кидается на нее пли закрывается в своей комнате. Катарина же ведет себя так, будто она освободилась от всяких обязательств любви. Правил, соблюдение которых мотивируется любовными отношениями ребенка, для нее не существует, она делает то, что ей хочется в настоящий момент, чувств других людей она просто не замечает. Выглядит это так, словно девочка полностью отгородилась от всех окружающих и пытается выжить в совершенном одиночестве, как Робинзон.

Почему развод, который тем или иным образом потрясает всех детей, нанес Манфреду и Катарине такую травму? Является ли их предыстория столь уж необычной? Прежде всего возникает вопрос, сумеют ли эти дети побороть свой Душевный срыв, зарастут ли когда-нибудь их раны? Сумеет ли Манфред в «чудовище» снова увидеть свою любящую мать? Найдет ли Катарина своего Пятницу, который поможет ей вновь поверить в любовь? Прежде чем опять обратиться к этим вопросам, нам хочется проследить судьбу «нормальных», т.е. детей, непосредственно не травмированных после развода. Мы увидим, собственно, как многие из них терпят поражение вначале кажущейся не такой уж безнадежной борьбе за восстановление своего душевного равновесия, и развод в конце концов становится для них такой же катастрофой, как для Манфреда и Катарины.