(495) 925-77-13 Благотворительный фонд русское православие ИНСТИТУТ ХРИСТИАНСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Ректор об Институте 2
I. ХАРАКТЕР И ЗНАЧЕНИЕ УКАЗА

В своей "Докладной записке м. Евлогию", представленной в октябре 1935 г., чтобы дать письменное объяснение по содержанию Указа Московской Патриархии, прот. С.Н.Булгаков заявляет: "Я привык оставлять без внимания многочисленные нападки, которым я непрестанно подвергаюсь в известных кругах, и только однажды изменил этому своему обычаю, представив, опять-таки по Вашему предложению, свои объяснения на аналогичный акт Карловацкого собора" (с.20). Такое нежелание прислушиваться к критике своего учения, стремление заранее оградить его от всякой критики, как бы поставить выше ее, было бы странно и у светского философа или ученого, и совершенно непонятно у православного богослова, тем более - пастыря. Не говорит ли апостол Петр: "Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением" (1:3,15). Правда, далее о.С.Булгаков признает, что на сей раз вынужден отступить от своего обычая "не только по долгу послушания Вашему Высокопреосвященству, но и потому, что я обвинен в неверности Православию перед лицом своих слушателей, студентов Богословского Института, своей паствы, всех православных церквей и, наконец, всего христианского мира, с которым я нахожусь в многочисленных экуменических отношениях, Московским Митрополитом, Главой моей Матери-Церкви" (с.20). Однако и здесь о.С.Булгаков пытается оградить свое учение от возможной критики, оспаривая право отдельных иерархов на какое бы то ни было догматическое обличение "вне и помимо общецерковного обсуждения" (53) и, в частности, восставая против Указа как "нецерковного" и "неправославного" акта, "одинаково как со стороны вызвавшего его своим "Донесением" м. Елевферия2, так и совершившего его м.Сергия" (с.25).

Основные возражения о.С.Булгакова против самого акта Указа сводятся к следующим:
1) единоличное осуждение учения м.Сергием, "ex sese";
2) отсутствие предварительного богословского обсуждения и споров;
3) терпимость, проявлявшаяся Церковью до последнего времени к учению о.С.Булгакова;
4) суждение об его учении без знакомства с самой книгой "Агнец Божий" и др. трудами.

I. Прот. С.Булгаков приписывает м.Сергию "роль Римского Папы, догматически утверждаемого в charisma veritatis, имеющего непогрешимость суждения "ex sese, sine consensus ecclesiae", согласно Ватиканскому догмату. "Мы знаем из церковной истории", - говорит он, - "в какой мере самые высшие иерархические положения не предохраняли от догматических заблуждений...". "Я отнюдь не считаю свою "систему" непогрешимой, она нуждается в обсуждении, которое, однако, даже еще не начиналось. Но оно отнюдь не может быть заменено никаким догматическим оракулом по принципу "Roma locuta - causa finita". В этом смысле данный Указ вообще является соблазнительным именно с точки зрения православной соборности" (с.25). Далее о.С.Булгаков отказывается признать каноническую и догматическую силу за приговором, который нарушает требования православной свободы "в угоду романизирующему абсолютизму" (с.50). В заключении же своей "Докладной записки" (§4) он пишет следующее: "Самый акт осуждения моего учения так, как он совершен м. Сергием, вне и помимо общецерковного его обсуждения, не соответствует духу православной соборности и носит характер католического притязания на иерархическую непогрешительность ex sese в вопросах веры. Не зная такого внешнего иерархического органа догматической непогрешительности, Православная Церковь рождает свой догматический приговор по действию Св. Духа, разными путями, но во всяком случае на путях церковной соборности" (с.53).

В приведенных словах о.С.Булгакова удивляет прежде всего оценка суждения м.Сергия и самого Указа Московской Патриархии, как "непогрешимого" окончательного догматического определения, исключающего всякую возможность защиты, опора, оправдания, обращения к авторитету других иерархов. Как будто бы православный епископат не имеет права - скажу больше, обязанности - судить о том или ином учении и принимать те меры, которые представляются ему наиболее целесообразными для ограждения своей паствы, без того, чтобы тем самым не понести обвинения в папском абсолютизме, в притязании на непогрешимость суждения ex sese? Текст Указа не дает поводов к подобной оценке акта Московской Патриархии. Утверждать обратное можно только при отрицании всякого значения епископов Церкви в делах веры3.

Далее поражает нечувствие о.С.Булгакова к самой форме документа, а, следовательно, и непонимание природы и значения этого церковного акта. Текст Указа начинается словами: "СЛУШАЛИ: предложение ЕГО БЛАЖЕНСТВА следующего содержания"... Кто слушал? Собрание епископов, заседавших в Патриархии. Выслушав и обсудив мнение м.Сергия об учении прот. С.Булгакова и о возможном его вреде для духовной жизни, те же епископы "Определением своим от 24 августа 1935 года за №93 ПОСТАНОВИЛИ...". Следуют три пункта, заключающие в себе меры, принятые совещанием для ограждения паствы. Только отсюда начинается в собственном смысле "Указ Московской Патриархии". Весь предшествующий текст (большая часть документа) есть не что иное, как доклад м.Сергия собранию Преосвященных. Где же "догматический оракул", "роль Римского Папы", суждение "ex sese, sine consensu ecclesiae"? В чем нарушение пресловутой "соборности", угрожающее "православной свободе"? Было ли принято мнение м.Сергия собравшимися епископами как "непогрешимое" определение? Нет никаких оснований для столь чудовищного утверждения.

Всякая власть, в том числе и власть церковная, будучи вверена людям по природе не непогрешимым, должна, однако, проявляться носителями власти так, как если бы они были непогрешимы в своих действиях и суждениях. Носители власти, колеблющиеся в своих действиях, ссылающиеся на свою "погрешимость", являют безответственность, начало разложения и анархии, вырождение власти. Акт власти может быть ошибочным, но по форме своей должен носить характер непогрешимости. Отрицать это, значит не понимать, что такое власть. В данном случае мнение м.Сергия, - каковое, конечно, не было воспринято епископами Патриархии как "непогрешимое суждение", - дало место мероприятиям Московской Патриархии, т.е. акту церковной власти, который (как всякий акт власти) выразился в категорической форме (Указа). Приняв мнение м.Сергия, должны ли были епископы Патриархии в постановленных ими мероприятиях указывать на сомнительность своего суждения, на возможную "необоснованность" своего церковного акта? Если Гамлет не может являться идеалом светского правителя, то еще менее этот образ допустим для носителя власти церковной, "Пастыря доброго, полагающего жизнь свою за овец".

Известная среда русской церковной общественности в епископах Церкви хочет видеть только сакраментальное значение, предоставляя им лишь пышные архиерейские службы и лишая епископское сословие всякого административного значения. Всякий акт власти со стороны епископа будет восприниматься как "католическая тенденция", поскольку существует в русской церковной среде протестантское восприятие Церкви, Ее иерархии и церковной власти. Вышеприведенные слова о.C.Булгакова являются ярким выражением этого нового восточного протестантизма, основывающегося на безответственном применении неопределенного, туманного, бесформенного понятия "соборности", введенного славянофилами в русскую религиозно-философскую литературу. Что разумеет о.С.Булгаков под "путями церковной соборности", на которых должен рождаться догматический приговор? Общественное мнение, подогреваемое прессой? Или демократический принцип большинства? Или, наконец, необходимость созывать собор (поместный или вселенский) по поводу всякого вопроса учения и невозможность для церковной власти принимать какие бы то ни было меры, без предварительного суждения этого собора? Являются ли в таком случае епископы Церкви только "представителями церковного народа", связанными в своих суждениях и действиях "императивным мандатом"? Тогда, поистине, духовная власть была бы самым жалким и беспомощным явлением.

Странно видеть у Пресвитера такое дилетантское суждение о Церкви и формах Ее жизни, основанное на литературных и публицистических источниках и свидетельствующее о полном незнании основного и единственно важного свидетельства - книги Правил и Св. Канонов Церкви.

Возражение о.С.Булгакова против той формы, в которой было вынесено суждение Московской Патриархии об его учении свидетельствует: 1) о смешении Указа Московской Патриархии с докладом м.Сергия, на основании которого было вынесено суждение епископов; 2) о протестантско-демократическом отношении к природе церковной иерархии и власти; и 3) о глубоком невежестве в области каноники, отличающем многих современных церковных деятелей, как мирян, так равным образом и пастырей.

Акт суждения Московской Патриархии об учении о.С.Булгакова и меры, принятые ею, канонически безукоризненны и не могут быть отвергаемы безответственным указанием на "римский абсолютизм".

II. О. С.Булгаков полагает, что догматическому суждению о том или ином учении должно предшествовать богословское обсуждение, споры, столкновение различных мнений, на основании которых в результате является Истина. "Это обсуждение совершается иногда бурно и длительно (христологические споры) и завершается торжественным вероопределением на вселенском или поместном соборе, принимаемом Церковью в качестве слова истины (а иногда и отвергаемом: лжесоборы) или же tacito consensu, самою жизнью Церкви. В данном частном случае в отношении к моей доктрине еще даже не началось ее надлежащее богословское обсуждение, которое должно совершаться, не насилуемое никаким преждевременным судом" (с.53). Заметим, что это требование предварительных богословских обсуждений и полемики находится в странном противоречии с заявлением о.С.Булгакова о том, что он привык "оставлять без внимания многочисленные нападения" на свою доктрину. О. C.Булгаков считает свою софиологию "еще принадлежащей к области богословского обсуждения". "Такого обсуждения по тяжким условиям нашей жизни до сих пор она почти не имела. Из истории догматов мы знаем, что окончательному определению Церкви всегда предшествовало догматическое брожение, состязание разных школ и идей, друг друга взаимно исключавших (так было и в эпоху Вселенских Соборов), доколе Дух Божий не открывал церковной истины соборному сознанию Церкви. Вопрос о Софии, Премудрости Божией, можно сказать, еще не начинался обсуждением, которое хочет завершить своим приговором м.Сергий. Здесь имеют применение слова ап. Павла: "Ибо надлежит быть и разномыслиям αιρεσεις между вами, да откроются искуснейшие".

О. С.Булгаков хочет превратить богословские споры, разделения ("ереси"), смуту - в нормальное явление церковной жизни, в необходимую норму, без которой невозможно постижение Истины. Он обличается прежде всего ап. Павлом, на которого хочет опереться. Следует рассмотреть цитату во всем ее контексте (1Кор.11:16-19). Ап. Павел прекращает споры коринфян о покрывании волос женами в храме, указывая на принятый церквами обычай: "А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божий. Но предлагая сие (т.е. разрешая спор, как "искуснейший"), не хвалю вас, что вы собираетесь не на лучшее, а на худшее. Ибо, во-первых, слышу, что, когда вы собираетесь в церковь, между вами бывают разделения σχισματα: чему отчасти и верю, ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, да откроются искуснейшие". Итак, ап. Павел отнюдь не признает споров в Церкви нормальным и даже обязательным явлением, "не хвалит" за разделения, признает их "худшим", с трудом верит слухам о них и утешается мыслью о промыслительной воле, которая самое зло заставляет служить ко благу и допускает споры, чтобы в искушении возвысились искуснейшие". Иного толкования приведенного Текста, т.е. в смысле "необходимости" ересей для нормальной жизни Церкви, быть не может4. В противном случае, пришлось бы толковать в том же смысле слова Господа: "Горе миру от соблазнов: ибо надобно прийти соблазнам: но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит" (Мф.18:7), т.е. приписывать Богу происхождение зла, соблазнов и нестроений в мире5.

Бурные и длительные "богословские обсуждения" (например, христологические споры, на которые указывает о.С.Булгаков), сами по себе отнюдь не являются нормальным и желательным явлением церковной жизни. Достаточно вспомнить ту глубокую 60-летнюю смуту и расстройство, в которые повергли Церковь "богословские обсуждения", вызванные арианством. Соборные вероопределения, которыми обычно заканчивались споры, всегда являлись экстренной мерой. Они ни в какой степени не оправдывают тех, кто вынуждает Церковь к столь крайней мере, возбуждая споры и смуту, становясь причиной соблазна (αιρεσεις). Героизм, проявляемый на войне защитниками отечества, не делает войну, саму по себе, положительным и необходимым явлением.

Если бы о.С.Булгаков был прав, утверждая, что надлежащее богословское обсуждение его доктрины еще не началось, что всякий суд о нем епископов Церкви является "преждевременным" и "насилующим", если бы богословские споры и обсуждения были нормой догматической жизни, единственным путем к познанию Истины, то никогда не было бы Отцов и Православия бы не существовало... были бы мнения, блуждания впотьмах, множество комиссий, разбирающих и обсуждающих отдельные положения, громадная литература, подготовка материалов к "будущему Собору", - и покинутое стадо верных, предоставленное "ветрам учения", не знающее за кем идти, как веровать, в ожидании "обоснованного суждения" Собора, который в результате, по словам о.С.Булгакова, может еще "оказаться разбойничьим". Об этом стаде верных, ради которых пролилась драгоценная Кровь Христова, ради которых в Пятидесятницу сошел Дух Святой, ради которых существует Церковь, о.С.Булгаков забывает. Забывает и о том, что в Церкви людям вручена сама Божественная Истина, а вместе с тем и ответственность за чистоту ее усвоения всеми членами Тела Христова, каждым в свою меру. Сознание этой ответственности, ревность о Церкви, побуждают не к промедлению и обсуждению, но прежде всего к решительному противодействию тому, что может принести духовный вред верным. Слово - не безразличное сотрясение воздуха, а действенная духовная сила, особенно слово учения в Церкви. Здесь не может иметь места квиетизм, но необходимо бодрствование церковной власти и немедленное принятие тех или иных мер для наставления и ограждения паствы. Богословские споры, которые при этом возгораются, являются печальной необходимостью, той войной, в которой выдвигаются "искуснейшие", защищая общее достояние Церкви.

Итак, отсутствие предварительных богословских споров отнюдь не может быть аргументом против права м.Сергия ограждать свою паству от того, что ему представляется ложным и духовно опасным в учении о.С.Булгакова. Это не исключает, однако, возможности догматических споров и обсуждений в дальнейшем.

III. В качестве возражения против Указа, о.С.Булгаков ссылается на терпимое до сих пор отношение Церкви к его учению. Книга "Свет Невечерний", где впервые развивалась софиологическая доктрина автора "Агнца Божия", вышла в Москве в 1917 г. Еще раньше вышла книга о. П. Флоренского, "Столп и утверждение Истины", где также излагалось учение о Софии, сочинение, доставившее его автору степень магистра богословия. "Отсюда явствует, что учение о Премудрости Божией, по крайней мере на правах богословского мнения, до революции являлось терпимым и Св. Синодом, и учеными богословами" (с.22). Автор "Света Невечернего", - тогда еще светское лицо, - участвовал в трудах комиссии Всероссийского Собора 1917 г., был избран в члены Высшего Церковного Совета, пользовался личным доверием Свят. Патриарха Тихона и с его благословения был рукоположен в иерея в 1918 г. еп. Феодором, который был знаком с сочинениями С.Н.Булгакова. Никто из членов Собора - в том числе и сам м.Сергий - не выражал недоверия или сомнения в его правоверии. Этот вопрос не возникал также и в Высшем Церковном Управлении на Юге России, в состав которого входил автор "Света Невечернего" (с.22-24).

Приведенные факты, свидетельствующие об отсутствии обвинений в течение хотя бы и долгого времени в прошлом, не исключают возможности обвинений в настоящем. Далеко не всегда лжеучения встречали немедленное противодействие со стороны церковной власти. Достаточно вспомнить, что Оригеновские споры возникли много лет спустя после смерти Оригена, осуждение же "Трех Глав" на V Вселенском Соборе коснулось Феодора Мопсуетского и некоторых пунктов писаний Ивы Эдесского и блаж. Феодорита Кирского через сто лет после того, как все три умерли в мире с Церковью, справедливо почитаемые за многие заслуги. Ни долгий срок, ни заслуги Оригена и Феодорита не могли сделать православными их неправые учения: Церковь не знает "права давности", как не может Она допустить и компенсации ложного в учении, заслугами в других областях: ложное остается ложным и требует исправления. Напрасно жалуется о.С.Булгаков, что Церковь хочет судить, богословский труд всей его жизни (с.22,51), подобно наемнику евангельской притчи, указывая на затраченные усилия и понесенные тяготы. Неужели "свой труд", "свое дело" (хотя бы и дело всей жизни) связали его тяжкими узами священной собственности, которые не может разрешить Церковь? Неужели лучше, цепляясь за свое дело, дождаться дня, когда оно сгорит в огне и "потерпеть урон" (1Кор.3:15), чем явив подлинную свободу, отбросить узы "своего" и внять суду Церкви?

Неубедительно и указание на терпимое отношение Церкви к "Столпу и утверждению Истины" о.П.Флоренского и к "Свету Невечернему", первому богословскому труду о.Сергия, в то время проф. С.Н.Булгакова. Со стороны церковной власти не могло быть иного отношения к этим двум книгам, знаменовавшим обращение к Церкви русской интеллигенции. В частности, автор "Света Невечернего" прошел долгий и трудный путь, приведший его к церковным стенам. И Церковь с радостью приняла пришедших, лобызая намерение, взирая на устремление их мысли к Истине и снисходя к несовершенствам, к неточностям и даже ложным мнениям, которые должны были бы постепенно изжиться и отпасть сами собой, как ненужная шелуха, при дальнейшем возрастании обоих богословов в Церкви. Исполнился почти двадцатилетний срок - от "Света Невечернего" к "Агнцу Божию". Первая книга - философа устремляющегося к полноте ведения Истины в Церкви, вторая - пресвитера Церкви, плененного своей философией и извращающего ради нее православное учение, восставая против Отцов. Исполнился срок созревания, после которого Церковь должна была произнести свой суд над богословским делом о.С.Булгакова. Можно ли отрицать право церковной власти на этот суд или указывать на ее непоследовательность, на том основании, что доселе Церковь медлила тем или иным высказыванием, ожидая окончательного определения пути мысли о.С.Булгакова?

IV. о.С.Булгаков неоднократно указывает, что суд над его учением произнесен без знакомства с подлинными его сочинениями, которое заменяется доставленными м. Сергию выписками из них (с.20-22,51).

Конечно, было бы может быть желательно непосредственное ознакомление м. Сергия и с "Агнцем Божиим", и с остальными трудами о.С.Булгакова, составляющими, по словам самого автора, не одну тысячу страниц. Но требовать подобного труда, связанного с немалой затратой времени, от Главы Поместной Церкви, руководящего жизнью более чем двухсот епархий, было бы по меньшей мере странно. о.С.Булгаков опять забывает, что епископ Церкви есть прежде всего администратор, руководитель Ее жизни, ответственный перед Богом за Церковь и чистоту Ее учения, а потом уже богослов, могущий углубляться в рассмотрение тех или иных деталей или оттенков чужой богословской мысли. Он забывает также, что и по своей цели, и по своим методам, суждение иерархов о том или ином богословском учении коренным образом отличается от критики какой-либо философской системы, научного труда или художественного произведения. Там обращается внимание на логичность построения, согласованность частей, отсутствие внутренних противоречий. Здесь, прежде всего, определяется основная тенденция - независимо от цельности самой системы, - характер этой системы и тот вред, который она может повлечь для Церкви: рассматривается ее действенное существо и оставляются в стороне второстепенные детали и оговорки, уравновешивающие ту или иную мысль в целом построении системны. Мысль Нестория о "лице соединения", которую с большой натяжкой можно было бы истолковать как признание единой ипостаси, не уничтожала основной губительной тенденции несторианства рассекать единство Богочеловека. Обнаруживая и обличая самое существо несторианства, его основную тенденцию, св. Кирилл не входил в подробное ознакомление со всей "системой" Нестория. Он обратился со своим первым посланием, обличавшим Константинопольского Патриарха, ко всему епископату, как только узнал о новом учении, - тоже по "выпискам", - по обрывкам проповедей Нестория, проникшим в египетские монастыри. Невозможно отрицать, что заблуждение Нестория было верно определено св. Кириллом в его существе. Можно было бы привести множество примеров из истории Церкви, когда учение осуждалось "по выпискам". Все они сводятся к одному основному принципу: Церковь всегда судила и судит не "систему" как таковую, а самое существо мысли и ее возможный вред; для этого суждения достаточны те материалы, которые могут дать представление об основной тенденции доктрины.

Значит вопрос не в знакомстве или незнакомстве м.Сергия и русских епископов с книгами о.С.Булгакова, а в том, верно ли определено по имевшимся материалам существо нового учения в докладе м.Сергия и в самом Указе Патриархии. Если бы характеристика основных тенденций о.С.Булгакова, сделанная на основании цитат, оказалась не соответствующей действительности, о.С.Булгаков мог бы дать прямой и исчерпывающий ответ на все обвинения, содержащиеся в докладе м, Сергия и в заключении Преосвященных Патриархии. Если же это суждение справедливо, то о. C.Булгакову остается или признать справедливость обвинений, или же отвечать на них не по существу, а уклончиво, т.е. искажая смысл обвинений и отвечая не на то, что инкриминируется его доктрине. Именно так и поступает о.С.Булгаков в своем ответе. Это станет ясно из внимательного сличения его докладной записки 1) с текстом доклада м.Сергия, 2) с заключением Московской Патриархии.